Вторая мировая война - триалог с оговорками

Ленд-лиз не был благотворительностью 

Успех трехсторонних переговоров, более известных как «Миссия Бивербрука-Гарримана» или как Московская конференция, проходившая с 29 сентября по 1 октября 1941 года, был предопределен во многом тем, что непримиримые идеологические противники Советского Союза – Британская империя и США – были всерьез обеспокоены тем, что дивизии вермахта уже стояли на подступах к Москве, и потому возможности для англосаксов сражаться с фашистской Германией до последнего русского солдата, по их расчетам, таяли с каждым днем.

Вашингтон и Лондон, как отмечал корреспондент лондонской «Таймс» в Москве в заметке от 2 октября с заголовком «Избегли бюрократических проволочек» (Avoidance of red tape), согласились поставлять в СССР для «разгрома гитлеровских армий на восточном фронте» всё необходимое, а именно: большое количество боеприпасов, вооружений и станков.

Автор корреспонденции приводит мнение экспертов военных миссий, которые определяли номенклатуру поставок. На них «большое впечатление произвела умеренность российских требований, факт, который, по-видимому, демонстрировал успех экономики страны, которая смогла выдержать и абсорбировать шок от первоначального германского удара»

Автор делает вывод, что именно «эта скромность российских запросов была одним из главных факторов, способствовавших быстрому завершению работы» военных экспертов.

Следствием успешного завершения «Миссии Бивербрука-Гарримана» стала готовность администрации Франклина Делано Рузвельта распространить на СССР действие Закона о ленд-лизе. Однако среди американских законодателей на Капитолийском холме, которым предстояло одобрить решения Московской конференции, не было единодушия.

В статье «Ленд-лиз и Россия» с подзаголовком «Оппозиция в Конгрессе», опубликованной в том же номере «Таймс», упомянута группа законодателей, намеревавшихся протащить поправку к закону, которая бы «недвусмысленно запрещала использование какой-либо части (ленд-лиза) в интересах русских».

Многое объясняет особенность момента: оппозиция ленд-лизу среди сенаторов проявилась в октябре – до того, как 7 декабря японские бомбардировщики совершили налет на американскую военно-морскую базу Перл-Харбор на гавайском острове Оаху.

Вероломное нападение союзницы фашистской Германии не позволило реализовать стратегию «отсидеться за океаном», пока в Европе бушует масштабная война и все основные соперники Соединенных Штатов, как идеологические, так и геополитические, включая Британскую империю, были вынуждены расходовать свой военно-стратегический, финансово-экономический и демографический потенциал. В итоге позор Перл-Харбора вынудил администрацию США вступить в войну против стран Оси.

Автор лондонской «Таймс» предсказывал, что противники ленд-лиза на Капитолии будут пытаться предотвратить сценарий, когда Рузвельт откажется от политики нейтралитета, отодвинет в сторону изоляционистов и пойдет наперекор общественному мнению.

Это факт, что 95% американцев в сентябре 1939 года, когда Германия напала на Польшу, на вопрос, заданный Американским Институтом Дж. Гэллапа: «Должны ли мы объявить войну и отправить нашу армию и флот за границу сражаться с Германией?» ответили: «Нет».

Насколько эффективными оказались поставки по ленд-лизу? Итоговая статистика впечатляет: 18 тысяч самолетов, 12 тысяч танков, 15 миллионов пар сапог и т.д. Однако фактор времени был во многом решающим – так, перед началом первой крупной оборонительно-наступательной операции (Битва под Москвой) американцы поставили в СССР всего около 200 самолетов, что составляло менее 1% нашей боевой авиации на этом ТВД.

Не стоит забывать, что принятый в марте 1941 года Закон о ленд-лизе предусматривал оплату всех товаров военного и гражданского назначения, которые уцелеют к исходу войны. Таким образом, ленд-лиз не был в чистом виде благотворительностью.

Как откровенно написал автор «Таймс», распространение положений Закона о ленд-лизе на СССР могло быть обусловлено решением президента США о том, что «Советский Союз является страной, чья защита представляется «жизненно необходимой» для защиты Соединенных Штатов».

Наконец, стоит помнить, что долг за ленд-лиз был окончательно покрыт в рамках расчета с Парижским клубом уже не СССР, а Российской Федерацией только 21 августа 2006 года.

Открытие второго фронта 

«Вопрос о втором фронте, вероятно, будет обсуждаться историками в течение многих лет». Таким предсказанием начинается материал в журнале «Тайм» от 28 сентября 1942 года под заголовком «Разобщенные нации». Автор выстраивает хронологию обсуждения этой темы на высшем государственном уровне. «Первое публичное обращение России о создании второго фронта поступило от Максима Литвинова (в 1941-1943 годах посол СССР в США) 14 месяцев назад».

Официальному обращению предшествовала встреча нового советского посла, еще даже не вручившего верительные грамоты, с президентом США Франклином Рузвельтом на следующий день после нападения японцев на Перл-Харбор. Американцы зондировали почву: нельзя ли им использовать советские аэродромы на Дальнем Востоке для пополнения запасов горючего и боеприпасов для дальнейших ударов по Японии. Согласие СССР означало бы объявление войны Японии и следом ведение боевых действий на два фронта в тот момент, когда гитлеровские войска накатывались волнами на оборонительные рубежи под Москвой.

В телеграмме наркома иностранных дел Вячеслава Молотова послу М.М. Литвинову от 10 декабря 1941 года сформулирована позиция СССР для того, чтобы довести ее до сведения администрации США. В этом документе, в частности, сказано:

«В настоящий момент, когда мы ведём тяжёлую войну с Германией и почти все наши силы сосредоточены против Германии, включая сюда половину войск с Дальнего Востока, мы считали бы неразумным и опасным для СССР объявить теперь состояние войны с Японией и вести войну на два фронта. Советский народ и советское общественное мнение не поняли бы и не одобрили бы политики объявления войны Японии в настоящий момент, когда враг ещё не изгнан с территории СССР, а народное хозяйство СССР переживает максимальное напряжение». 

Необходимо отдать должное президенту Рузвельту, который заявил, что сожалеет о таком решении Москвы, но на месте Советского Союза поступил бы аналогичным образом.

К концу сентября следующего года, сообщал журнал «Тайм», уже было известно, что летом Лондон и Вашингтон достигли полного взаимопонимания «в отношении неотложных задач создания второго фронта в Европе в 1942 году».

Подразумевались договоренности Вашингтона и Лондона, закрепленные в ходе Второй Вашингтонской конференции, которая проходила с 19 по 25 июня 1942 года.

В действительности, США и Британская империя приняли решение о проведении совместной англо-американской десантной операции в Северной Африке. «Русские не усвоили, – подчеркивал автор статьи в «Тайм», что высказывания англосаксов следует воспринимать с некоторой долей скептицизма». По его мнению, Уинстон Черчилль попытался подсластить пилюлю, когда в том же сентябре в своей речи «превозносил Россию, запоздало признавая различия во мнениях. Но все это было печальным наглядным примером сложности отношений между Вашингтоном, Лондоном и Москвой».

Скорее всего, автор «Тайм» не обладал всей полнотой информации об истинной позиции британского премьер-министра. 18 декабря 1941 года, через 11 дней после нападения Японии на Перл-Харбор, Черчилль выпустил меморандум, где представил свое стратегическое видение будущего хода войны со странами Оси.

Иван Майский, возглавлявший дипломатическую миссию СССР в Великобритании (1932-1943 гг.), в книге «Воспоминания советского посла» приводит сформулированные Черчиллем предварительные условия открытия второго фронта в Северной Франции.

Их всего (!) семь: «1. Если действия англо-американцев на Тихом океане и в Атлантике будут успешны; 2. Если Британские острова останутся целыми и будут превосходно защищены от опасности вторжения; 3. Если все побережье Африки от Дакара до Суэцкого канала и, дальше, до побережье Малой Азии вплоть до турецкой границы, окажется в англо-американских руках; 4. Если Турция, хотя бы и не воюя, окончательно включится в англо-американо-советский фронт; 5. Если Англия, США и СССР будут иметь в воздухе решительный перевес над врагом; 6. Если позиции СССР будут надежно стабилизированы; 7. Если англо-американские войска станут прочной ногой в Сицилии и Италии…»

Далее следовало резюме Черчилля: «Вот, если все это случится, можно будет наносить врагу удар в Северной Франции, да и то не раньше лета 1943 года».

Возвращаясь к статье в «Тайм», необходимо признать, что и подбор информации, и стилистика выдавали изначально доброжелательный подход к тем испытаниям, что выпали на долю советского народа.

Показателен такой пассаж: «Почти любой мог бы согласиться с банкиром и государственным деятелем Томасом У. Ламентом, который написал: «Россия вынесла жар и бремя кровавой битвы на суше… Сегодня смерть стучится в дверь России… Единственная возможная дань уважения, которую мы можем ей отдать, – это сделать все, что в наших силах, чтобы облегчить ее агонию. И именно таким образом мы усиливаем сопротивление, которое уменьшит давление на нас самих».

Наравне с констатацией непреодолимых разногласий («до сих пор государственные деятели в Лондоне, Вашингтоне и Москве даже не смогли развить взаимопонимание и откровенность между своими столицами и народами») журнал «Тайм» выдает свои опасения, что СССР, разочаровавшись в не держащих свое слово союзниках, мог бы переметнуться на другую сторону. Цитата: «Иосифу Сталину могло показаться весьма логичным разорвать свои связи с США и Великобританией и посмотреть на непосредственные реалии своего нового положения, включая вероятность того, что и Германия, и Япония были бы рады договориться на выгодной основе».

Такая логика отражает «гибкий» подход изворотливых американских стратегов и обозревателей к международным делам, когда едва ли главным критерием при выборе внешнеполитического курса являются не этические принципы, а «выгода».

Распределение сфер влияния 

В условиях неизменного и неизбежного соперничества крупных держав нет ничего удивительного в их стремлении обезопасить свои границы и интересы созданием альянсов из дружественных и/или зависимых стран, стран-сателлитов, а также буферных зон и санитарных кордонов, что укладывается в концепцию сфер влияния. Не были исключением и страны антигитлеровской коалиции, которые будучи ситуативными союзниками в борьбе с общим врагом продолжали находиться в отношениях, по английскому выражению, «любви и ненависти одновременно».

Нельзя исключать, что после завершения 2 февраля 1943 года Сталинградской битвы и пленения частей 6-й армии генерал-фельдмаршала Фридриха Паулюса, в Вашингтоне осознали, что гитлеровская военная машина не способна сломить Советский Союз, а следовательно, нужно строить планы уже не на то, как выиграть войну, а на то, чтобы не проиграть послевоенный мир.

25 августа 1943 года под заголовком «Лондон и Вашингтон обеспокоены русскими» выходит статья Рэймонда Клэппера в «Уилмингтон Морнинг Стар», старейшей ежедневной газете штата Северная Каролина. Время появления статьи не менее симптоматично. 23 августа завершилась Курская битва, итогом которой стали сорванное наступление противника и разгром крупной группировки его войск. Перелом в ходе войны на русском фронте стал очевиден, а переход в контрнаступление Красной армии необратимым.

До завершения войны в Европы оставалось еще более полутора лет, но американский журналист уже поднимал вопросы о том, в какой мере будут учтены интересы англосаксонских стран.

С одной стороны, автор отмечает: «Россия подтверждает свою привилегию предпринимать независимые действия. Принимая во внимание гигантскую роль, которую Россия играет в войне, и количество крови, которую она заплатила, требования о втором фронте естественны».

С другой стороны, автор пробрасывает мысль о том, что «сотрудничество с Россией необходимо как для победы, так и для реального контроля мирного времени». Что подразумевалось под «контролем мирного времени»? Следующее предложение расставляет точки на «i»: «Независимо от наших желаний, амбиции России будут определять порядок урегулирования в некоторых регионах, таких как страны Балтии. Кто ее остановит? Никто».

Вновь, как и сразу по следам нападения на военно-морскую базу в Перл-Харбор, поднята тема участия СССР, которую неизменно называют в публикациях Россией, в войне против Японии. Автор полагает, что можно рассчитывать на использование американскими самолетами советских аэродромов на Дальнем Востоке, потому что – следите за логикой – «Сталин захочет вернуть Порт-Артур и другие бывшие российские территории в Тихоокеанском регионе».

Беспокойством по поводу контроля за Ираном (и иранскими месторождениям нефти) проникнут такой пассаж: «Будет ли Россия настаивать на том, чтобы пройти через Иран к Персидскому заливу? Американские инженеры разработали масштабные портовые и транспортные сооружения для этого маршрута. Советы недавно удивили британцев, отправив два полка в британскую зону без предварительного запроса разрешения». И наконец, ключевая фраза: «Хочет ли Россия распространить свою сферу влияния на Германию, которая включала бы Берлин?» (Does Russia want a sphere of influence over Germany that would include Berlin?).

Таким образом, уже в конце лета 1943 года для американцев тема распределения сфер влияния, а для британцев – сохранения своей гегемонии над зависимыми странами в их коллониальной империи – стала одной важнейших при планировании послевоенного мира.

Ялта-1945. Смена тональности, но не установок

Слегка иронично-легкомысленная манера изложения результатов Ялтинской конференции, проходившей 4-11 февраля в Ливадии, автором статьи в журнал «Тайм» от 26 февраля 1945 года отражает относительно благостное настроение, воцарившееся после того, как удалось договориться об основных параметрах послевоенного статуса Германии и мироустройства.

Посвященная серьезной проблематике, о чем свидетельствует заголовок – «Последствия Ялтинской конференции для будущего», эта заметка открывается смелым умозаключением: «В этом нет сомнений – русские меняются».

Присутствовавший на том судьбоносном форуме корреспондент «Тайм» вписал в своей репортаж сочные детали: «Сталин издевался над фото и- кинокамерами, и явно любил щеголять в своей отменной серой униформе. Его запас английских фраз пополнился. Выражения «Ну и что?» и «Вы это сказали» добавились к предыдущим: «Туалет вон там!» и «Что, черт возьми, здесь происходит?».

Положительным моментом, как следует из публикации, стала демонстрация доверия друг к другу трех мировых лидеров: «Сталин, Рузвельт и Черчилль прямо заявили, что три державы, которые “сделали победу возможной и несомненной”, предложили себя в качестве управляющих этой победы. Единство Большой Тройки с этой целью было приравнено к «священному обязательству, которое наши правительства несут перед нашими народами и перед всеми народами мира».

Вместе с тем корреспондент «Тайм» увидел для западных лидеров угрозу в «укоренившейся отчужденности членов Политбюро и других членов советской иерархии, которые считают, что Россия слишком много общается с иностранцами». То была, скорее, не угроза, а неудобство. Подлинной угрозой будущему послевоенному партнерству были заложенные в финальном документе мины замедленного действия.

Примером разногласий служат принципы согласования политики в отношении дальнейшей судьбы Греции и Польши. К договоренности о согласовании мер в отношении проблемных стран добавили поправки, ограничивающие свободу маневра.

Согласие «согласовывать» свои внешнеполитические шаги должно было действовать (1) только «на срок временного периода нестабильности», и (2) державы брали на себя обязательство действовать сообща только в случае достижения единогласия по поводу «особых обстоятельств».

Автор в этом контексте утверждает, что «в лучшем случае поляки были встревожены; в худшем – уверены, что их продали. Но на самом деле продажа поляков произошла много месяцев назад».

Автор вполне объективно оценивает результат переговоров в Крыму: «Даже среди Большой Тройки борьба за власть и сферы влияния не была окончательно отменена в Ялте. Конференцию в Ялте можно было расценивать, как только частичную паузу в гонке за обладание сферами влияния».

Стоит отметить: выражения «сферы влияния» или «сферы интересов» не были заметны в публичных высказываниях советских руководителей, тем не менее, они не пребывали в иллюзиях относительно того, на каких опорных конструкциях стоит и продолжает строиться окружающий их мир, еще не выпроставшийся из пут колониального владычества и имперского мышления.

«Вопрос о стратегических островах в Тихом океане имеет первостепенное значение для Соединенных Штатов, в то время как сохранение колоний, которые были отвоеваны японцами у англичан, голландцев и французов и вскоре будут освобождены, представляет жизненно важный интерес для этих трех держав». Так формулировал интересы Запада Константин Браун в статье «Этот меняющийся мир», опубликованной в газете «Ивнинг стар» в знаменательный день 9 мая 1945 года.

Свой главный посыл автор адресовал министру иностранных дел СССР Вячеславу Молотову, который участвовал в Сан-Францисской конференции, проходившей с 25 апреля по 26 июня, на которой обсуждали цели, принципы, структуру и представительство стран-членов создаваемой Организации Объединённых Наций. Происходил многосторонний диалог (участвовали посланцы 50 государств) по уточнению параметров и механизмов поддержания послевоенного мира.  

В этот момент автор вашингтонской газеты счел нужным предостеречь СССР в лице Вячеслава Молотова, что сенаторы в Конгрессе США могут и не ратифицировать итоги конференции, «если стратегические базы, завоеванные дорогой ценой, не будут переданы Соединенным Штатам».

Следуя имперскому принципу эпохи колониальных завоеваний и грабежа «что наше, то наше, а о вашем давайте торговаться», мистер Браун уверенно заявил, что в отсутствии должного вознаграждения США заморскими территориями у правящей элиты не будет стимула участвовать в таком начинании, как создание ООН.

«Сенат, предрекал Браун, будет на 100% поддержан в этом вопросе военным ведомством и военно-морским флотом, а также подавляющим большинством американского народа, настаивающим на том, чтобы американский флаг был поднят над этими бесплодными и малонаселенными островами».

Этот пример наглядно демонстрирует, что моделирование послевоенного мироустройства было неимоверно трудным и подчас неблагодарным занятием в условиях, когда на каждого работника на Британских островах все еще приходилась по три раба в подвластных Лондону территориях; когда даже Голландия и Португалия оставались колониальными державами, пусть и второй категории, а Франция продолжала эксплуатировать Индокитай и свои франкофонные африканские владения.

Парадоксом, вызывающим когнитивный диссонанс, является заголовок статьи мистера Брауна – «Этот меняющийся мир», поскольку его патетика направлена именно на то, чтобы ничего не менялось, а Соединенным Штатам было гарантировано сохранение и умножение своих военных баз в Азиатско-Тихоокеанском регионе для контроля за морскими торговыми путями.

ООН рождалась в спорах и муках 

Самая болезненная конфронтация, которую удалось загасить в жарких спорах в Ливадийском дворце на Ялтинской конференции, была связана с жестким торгом вокруг процедуры голосования в Совете Безопасности ООН.

Автор журнала «Тайм» сообщал: «Иосиф Сталин ни на йоту не отступил от своего утверждения, что любая из великих держав должна иметь возможность наложить вето на глобальные действия против себя или против любой другой страны, обвиняемой в агрессии».

В конце концов, пишет журнал «Тайм», всех примирило компромиссное решение, предложенное Рузвельтом. «Большая Пятерка Совета Безопасности (Большая Тройка плюс Франция и Китай – он же Тайвань) должна прийти к единогласному согласию, прежде чем всемирная организация (ООН) сможет предпринять экономические или военные действия против агрессора».

Одновременно повышалась роль непостоянных членов Совбеза: «Любые семь (номинально две трети) из одиннадцати членов Совета Безопасности могут указать на страну-агрессора и тем самым привлечь внимание мировой общественности к ее правонарушениям (грехам)». 

Существенной договоренностью ялтинского форума нужно посчитать реверанс в сторону Франции. Ей отвели место постоянного члена Совбеза ООН, что стало утешительным призом после того, как официальное приглашение присоединиться к определению контента и контуров послевоенной Европы было адресовано «Временному правительству Французской Республики».

Растолкование этой формулировки журналом «Тайм» показательно: тем самым ненарочито напомнили, что «Большая Тройка могла бы обойтись без Франции».

Генерал Шарль де Голль, как утверждают американские источники, был взбешен таким пренебрежением, хотя и сам в обращении к соотечественникам в том же феврале признал: французам еще предстоит заслужить право на фактическое равенство с другими великими державами.

Вот комментарий журнала «Тайм», раскрывающий мотивы Вашингтона и Лондона: «Франция не может восстановиться без помощи Большой Тройки, но и Большая Тройка не может управлять освобожденной Европой и послевоенной Германией без возрождающейся, достаточно удовлетворенной Франции». Приглашение в Большую Пятерку постоянных членов Совета Безопасности ООН и было способом англосаксонских держав получить в союзники «достаточно удовлетворенную Францию».

Контуры послевоенного мира 

Наглядной иллюстрацией образа мысли рядовых американцев, не избегнувших соблазна смоделировать по своему разумению матрицу послевоенного мироустройства, служит письмо в газету «Ивнинг стар» (выпуск от 9 мая 1945 года!) Дэниела Ллойда, директора Центральной вечерней школы для старшеклассников в Вашингтоне.

Идея столичного педагога может быть классифицирована как предложение по «полному и окончательному решению германского вопроса». Цитата: «История доказала, что главным условием (прочного мира во всем мире) является превращение Германии в бессильную нацию на неопределенно долгий срок. Этого очень трудно достичь, пока Германия сохраняет свою родную землю, владеет почвой и ресурсами».

Что именно предлагал мистер Ллойд? «Шансы на успех увеличатся, если бы немцев переселили вместе со всеми их вещами в более пасторальную и менее благоприятную природную среду, такую как Австралия, Африка или другой регион». 

Возникает перекличка с планом Генри Моргентау, исполнявшим обязанности министра финансов при Рузвельта, который отметился откровением: «Я хочу сделать Германию настолько бессильной, чтобы она не смогла выковать орудие войны – еще одну мировую войну». Составленный им план предполагал деиндустриализацию Германии и превращение ее «в большое картофельное поле», чтобы исключить восстановление военного потенциала. Вместо репараций англо-американский тандем, по плану Моргентау, должен был получить в свое полное распоряжение все промышленные предприятия и ресурсную базу оккупированной Германии.

Противники плана Моргентау указывали на то, что низведение Германии до статуса второсортной аграрной страны не только может привести к гибели от голода 25 миллионов немцев, но и возродить «версальский синдром» – жажду реванша.

В мае 1945 года глава советского внешнеполитического ведомства Вячеслав Молотов на пресс-конференции в Сан-Франциско напомнил о стратегической ошибке авторов Версальского договора, завершившего Первую мировую войну кабальными условиями для Германии.

Заявление сталинского наркоминдела, в пересказе Константина Брауна в газете «Ивнинг стар», строилось на такой логической конструкции: «Версальский мирный договор содержал несправедливости, вытекающие из того факта, что мир заключили, когда страсти еще были накалены. Однако, всякий раз, когда предлагалось изменить ряд его положений, Британия, Франция и их сателлиты, которые стали главными бенефициарами этого мирного соглашения, поднимали вой. Эта ситуация отчасти стала причиной прихода к власти таких подстрекателей толпы, как Муссолини и Гитлер».

Симптоматично, что даже замена плана Моргентау на план Маршалла, который предусматривал восстановление экономики будущей Западной Германии (создана в 1949 году) в качестве противовеса странам Восточной Европы, вошедших в сферу влияния СССР, не убила окончательно желание провести вивисекцию германской нации.

Экс-президент США Герберт Гувер, посетивший в 1947 году тризонию, где были расквартированы англо-американо-французские оккупационные войска, высказался с обескураживающим цинизмом: «Это иллюзия, что аннeксированная Новая Германия может быть превращена в аграрное государство. Это недостижимо, пока мы не yничтожим или не вывезем из нее 25 миллионов человек». 

Вдумайтесь: через два года после капитуляции Германии американский политик первого ряда бесстрастно рассуждает о том, чтобы уничтожить 25 миллионов немцев в условиях наступившего мира и официально заявленной США приверженности фундаментальным принципам ООН: равенство и суверенность государств; запрещение прибегать к силе или к угрозе силой для решения международных споров; обязанность решать их путем переговоров и так далее.

Через два года из тризонии будет слеплена Федеративная республика Германии (ФРГ), которую станут превращать в плацдарм потенциальной агрессии против СССР.

А немцам не расскажут, что предложение Рузвельта и Черчилля расчленить поверженный Третий рейх на пять, на три или хотя бы на две части (план Моргентау) будет отвергнуто Москвой, поскольку Сталин рассчитывал придать Германии такой же статус, как у послевоенной Австрии и Финляндии, – нейтральный.

Доброжелательная наивность и имперский цинизм 

В мае 1945 года понятная эйфория от разгрома военной машины Третьего рейха и реваншистской зомбированной нации, исключительно мотивированной, жаждущей приращения жизненного пространства (Lebensraum) и обзаведения рабами на восточных землях в духе концепции переселенческого колониализма, не могла не проявиться в идеалистических представлениях о новом дивном мире.

В номере вашингтонской газеты «Ивнинг стар» от 9 мая в статье «Братство по оружию» Джордж Филдинг Элиот, имевший чин майора американской армии, размышлял в русле тогда еще не ведомой «народной дипломатии»: «Сейчас буквально миллионы российских солдат и миллионы британских и американских солдат находятся бок о бок друг с другом по всему центру Европы. Результаты этого тесного контакта не могут не радовать».

Радовался майор Элиот тому, что закрепляется «братство по оружию в самом широком масштабе – братство не государственных деятелей и главнокомандующих, а солдат с именами Джо и Иван».

Майор Элиот искренне верил в возможность разорвать паутину лжи, с помощью которой враги «извратили души своих людей, пока не превратили их в чудовищ жестокости и ненависти». Он также возлагал надежды на взаимное узнавание американцев, англичан и русских, что позволит «совместно планировать обеспечение безопасности человечества от бедствий способной возобновиться войны».

Доброжелательной наивностью, как это видится из дня сегодняшнего, проникнуты его благие пожелания: «Именно на правде, на лучшем знании друг друга, основанном на совместной жизни, работе и играх, мы должны построить нашу новую структуру взаимного доверия и взаимопонимания, которая так много значит для всех нас, независимо от того, строим ли мы свои дома на берегах Миссисипи, Темзы или Волги».

В этом же номере «Ивнинг стар» опубликовано мнение Дэвида Лоуренса, призывавшего не впадать в обольщение по случаю победы над Германией, поскольку «сокрытие правды спровоцирует новые войны».

Отвечая на библейский вопрос Пилата «Что есть истина?», Лоуренс прочерчивает для читателя ход своей мысли: «Дело в том, что люди с гордостью и дьявольской страстью, с эгоизмом и жадностью, с преувеличенной оценкой того, что военная мощь способна сделать для установления мира, и презрением к могуществу моральной силы и духовности, все еще правят этим миром».

Эти люди, которых автор не называет, «дерзко заявляют здесь, что сила делает их правыми во всем, что у слабых меньше прав на собственный голос, потому что у них меньше оружия, и что сильным нужно доверять в их доброжелательности, даже когда они руководствуются личными интересами». 

Заключительный вывод Дэвида Лоуренса звучит как аксиоматичная банальность: «...из-за того, что могущественные нации, как и отдельные личности, часто желают установить закон для самих себя, всеобщего мира не существовало».

С одной стороны, Лоуренс возвращает идеалистов, таких как майор Эллиот, на грешную землю. С другой стороны, сам впадает в грех нигилизма, потому что направлял стрелы критики в создаваемую в тот момент межправительственную организацию, призванную поддерживать международный мир и безопасность, развивать дружественные отношения между народами и быть центром согласования действий государств, иными словами – метил в ООН. 

В этом же предельно насыщенном контрастными мнениями выпуске «Ивнинг стар» нашлось место и для Дороти Томпсон, популярной радиоведущей в 1930-е, когда для женщин эта сфера деятельности была почти закрытой, в чьей биографии был эпизод с высылкой ее из нацистской Германии в 1934 году. Открывается ее заметка таким зачином: «В своей предыдущей (авторской) колонке я задала вопрос, вступит ли Россия, подобно многим другим революционным державам, с позиции беспрецедентной мощи на путь завоевания мирового господства. Я не знаю ответа на этот вопрос».

Возникает перекличка с обвинениями Дэвида Лоуренса в адрес государств и их правителей «с преувеличенной оценкой того, что военная мощь способна сделать для установления мира». У Томпсон иной взгляд: осильневшая держава, накопившая «беспрецедентную мощь», может возжелать вступить «на путь завоевания мирового господства».

Фразу Томпсон можно отнести к «оговорке по Фрейду» или к самореализуемому пророчеству, но только приложимым не к СССР, а к Соединенным Штатам.

Именно США, осильневшие по итогам мировой войны, начнут постепенно оттеснять от колониальных кормовых баз своего конкурента Британскую империю и даже подведут теоретический фундамент под перекройку мира –  наступила, мол, эпоха «Мира по-американски».

Далее Томпсон обозначила две угрозы для установления господства Америки, исходившие от СССР. Во-первых, американку насторожило и расстроило восстановление патриаршества и легитимизация Русской православной церкви в СССР. «Я предполагаю, что лозунг "Религия – опиум для народа" был стерт с кремлевской стены», – ехидничала Томпсон и рассуждала, отталкиваясь от постулата крупного английского историка XVIII века Эдуарда Гиббона: «Для интеллектуального скептика все религии ложны, для набожного человека они истинны, а для политика все полезны».

«Возрождение церкви дает России мощное религиозное влияние на Балканах и Ближнем Востоке, где христианский мир в основном православный, – резюмировала Томпсон.  – Восточная церковь... управляется синодом из четырех митрополитов. Сербский, румынский, болгарский и русский, все автокефальные или национальные, в настоящее время находятся под влиянием России».

Не меньшее неудовольствие вызвал у Томпсон тот факт, что в декабре 1944 года из исламского университета в Бухаре, по решению Москвы, в Мекку отправились паломники с поручением собрать материалы для исламских библиотек в СССР и изучить характер реформистского движения в мусульманском мире.

После вывода, что «религия используется для проникновения в мусульманский мир», Томпсон включает пассаж с экскурсом в историю. Российский император обладал немалой властью над иерархами православной церкви и мусульманскими священниками. Сейчас же, предполагала Томпсон, Россия «надеется стать защитником» мусульман и одновременно использовать привлекательность коммунистических идей «среди обнищавших масс Ближнего Востока, чья сильная оппозиция коммунизму до сих пор имела религиозную подоплеку». А это, печалится Томпсон, будет происходить на фоне «падения престижа западной цивилизации до нового низкого уровня».

Вторым фактором риска для установления гегемонии США в регионе, по разумению Томпсон, стало кардинальное изменение взглядов «белой эмиграции» в странах Ближнего Востока. Эти «белые русские», сокрушается Томпсон, «с диким энтузиазмом относятся к советским идеям и больше не являются антибольшевиками, а просто русскими националистами».

Дороти Томпсон не могла не мыслить в парадигме неизбежного передела мироустройства в интересах США. Все беспокойства Томпсон, названной в свое время «Первой леди американской журналистики», лежат в плоскости геополитических сфер влияния и «Великой шахматной доски» Бжезинского. Могло ли быть иначе?!

Вместо послесловия 

Столкновения стратегических интересов Москвы, Вашингтона и Лондона происходили в ходе Второй мировой войны непрерывно. Cписок значимых, хотя и разных по значению, принципиальных спорных вопросов, о чем находим документальные свидетельства на страницах американской и английской прессы, обширен.

Это и открытие второго фронта в Европе. Послевоенное устройство мира с разделом сфер влияния. Амбиции колониальных держав и главного выгодополучателя от разгрома Германии и ослабления Британской империи – Соединенных Штатов. Компенсация унижения генерала де Голля и в целом Франции. Система сдержек и противовесов, а также весовые категории постоянных и непостоянных членов Совета Безопасности ООН. Этот перечень занозистых проблем в международных отношениях в тот исторический отрезок времени можно продолжить.

Отдельная тема – обеспокоенность уже весной 1945 года американских обозревателей возросшим авторитетом и влиянием СССР на страны, находившиеся прежде под патронажем Запада, в частности, под контролем европейских метрополий, и возможность Москвы перетянуть их на свою сторону в противоборстве двух мировоззренческих систем.

При этом неправильно не заметить доброжелательный настрой многих газетно-журнальных обозревателей, тогдашних аналогов Такера Карлсона, которые хотели верить и верили в бескорыстное партнерство между странами и народами Большой Тройки. Верили вопреки достаточно явным признакам неблагополучия между этими державами, проступавшими все отчетливей по мере того, как ослабевал основной цементирующий фактор – общий враг.

Обзор публикаций той эпохи позволяет сделать вывод: в зеркале англо-американской прессы отразилась вся глубокая противоречивость и высшая целесообразность ситуативного альянса Советского Союза и англосаксонских держав в рамках антигитлеровской коалиции.